у этой работы нет равнодушного зрителя: одного этот взгляд притягивает и завораживает, другого — отталкивает и даже пугает. Работа много лет провисела у художника в квартире, повидала множество гостей — и у каждого вызывала собственный, глубоко личный отклик

Цвет в триптихе движется, как состояние души: от тёплых охристых и золотистых тонов — к почти бесплотному свету, а затем к прохладной синеве. Вместе с цветом меняется и пространство: очертания домов постепенно растворяются в человеческом лице, граница между внешним миром и внутренним исчезает.

Фронтальный лик вызывает ассоциацию с христианской иконой. Но здесь перед нами не святой образ, а человек, словно собранный из города, памяти и множества других лиц. Прямой взгляд не позволяет остаться сторонним наблюдателем. Он возвращает зрителя к самому себе — к тому, что обычно скрывается за привычными ролями и повседневной суетой.

Множество глаз можно воспринимать как разные состояния сознания, как следы встреч и воспоминаний, из которых складывается личность. Поэтому главный смысл триптиха рождается не на поверхности холста, а внутри смотрящего. Всматриваясь в эти лица, человек оказывается перед молчаливым вопросом: что остаётся во мне, когда исчезает всё внешнее?